Всемирный день анестезии (День анестезиолога)

Анестезиолог в ответе за жизнь пациента

 1-й квалификационной категории Андрея Анатольевича Проскурякова.

Андрей Анатольевич, говорят,  что 40 процентов  успеха любой операции – это работа анестезиолога.

Анестезиолог  так же,  как и хирург несет ответственность  за жизнь пациента. Соответственно, он должен иметь хорошую квалификацию, клинический опыт,  разбираться в фармакологии,  анатомии.  Кроме непосредственного  обезболивания и наблюдения за общим состоянием пациента во время операции,  должен  знать результаты анализов,  совмещение крови,  грамотно вести терапию, разбираться в механизмах возникновения и течения различных процессов в человеческом организме. А  отсюда быть гибким в своих действиях – молниеносно читать ситуацию, не дать развиться неблагоприятным последствиям или осложнениям.

Какие  виды анестезии применяются  в условиях  районной больницы?  

На сегодняшний день  применяется практически весь спектр анестезиологии,  начиная от местного обезболивания и заканчивая проводниковой и общей анестезией. Наиболее распространённый метод обезболивания – внутривенный.  Также часто применяется внутривенное тотальное обезболивание на самостоятельном дыхании.  Для каждого метода обезболивания есть определённые показания и противопоказания. 

Говорят, что общий наркоз – это минус пять лет жизни. Ваше мнение на этот счет? 

 Конечно, нет. Анестезиология –  молодая наука, в нашей стране развивается всего каких-то 50-60 лет. И  какие уже достижения! Да, раньше были препараты ( например, эфир для наркоза,  давно снятый с производства), которые  токсичны и обладают массой негативных побочных эффектов.  Риск анестезии был выше риска оперативного вмешательства. Но всё это уже давно в прошлом. Препараты и лекарственные средства последних поколений лишены токсического воздействия, считаются гипоаллергенными, обладают коротким сроком действия, являются безопасными и  хорошо управляемые врачом. Препараты для общего наркоза, например,  широко применяются не только в операционной, но и в палатах интенсивной терапии, где пациента усыпляют на несколько дней или недель, если этого требует конкретная ситуация (например, тяжёлая черепно-мозговая травма), когда голове нужен покой и сон для восстановления сил организма. Такие случаи в моей практике тоже были.

Одним словом, современная анестезиология  достаточно безопасна в умелых руках и при этом обязательно требует концентрации внимания врача.

Родственники переживают за исход операции. А если она предстоит ребенку, волнение удваивается. Какие операции выполняются в условиях районной больницы?

Сейчас интенсивно развивается детская анестезиология, уже пересмотрены многие аспекты, применяются другие препараты и их комбинации, наиболее безопасные. Я являюсь общим анестезиологом-реаниматологом, поэтому и детей тоже готовлю к операции, даю дозированный наркоз.

 Что касается разновидностей. Выполняем операции по удалению аппендицита, инвагинации кишечника (непроходимость) и многие другие. Если они экстренные и дети не транспортабельные, то приходится выполнять самые сложные операции.

 Андрей Анатольевич, кому категорически противопоказано введение общего наркоза? 

 Если у пациента нет доказанной аллергической реакции на конкретные препараты, используемые при общем обезболивании, то никому. Практически всем можно вводить общий наркоз. Другой вопрос, как пациент будет дышать – самостоятельно или потребуется интубация трахеи и т.д. Всё это решается на консультации и сугубо индивидуально.

Какие вопросы обязательно задает на консультации опытный анестезиолог?

 У каждого анестезиолога вырабатывается свой стиль, подчерк – вопросы всегда спланированы так, чтобы максимально выявить или подтвердить ту или иную патологию, и если что-то не так или не совсем ясно, то назначается дополнительное обследование . Чем больше выудит врач информации от пациента, тем анестезия будет безопаснее. 

Какие привычки нужно ограничить или исключить, если знаешь, что в скором времени тебя ждет операция?

В день операции  нельзя употреблять воду и пищу, простудиться накануне. До операции нужно пить достаточное количество жидкости, отсутствие которой может снизить артериальное давление. Витамины, всевозможные общеукрепляющие процедуры только приветствуются.

Должен ли анестезиолог неотлучно находиться около пациента во время проведения операции? 

 Он  находится рядом с пациентом с момента входа в операционную и до его перевода в постоперационную палату.  Ведь анестезиолог отвечает за жизнь пациента, а следить за жизненными функциями организма и моментально реагировать на малейшие изменения на расстоянии просто не получится.

Какие неприятные состояния могут возникать у пациента после наркоза?

 Как было сказано выше, если не кушать перед операцией, не возникнут тошнота, рвота. Возможно головокружение, галлюцинации,  но  с препаратами  последних  поколений  для общей анестезии, а таковые применяются в районной больнице  последние 1.5- 2 года, осложнения  после наркоза уже неактуальны, а  если бывают, то крайне редко.  Ну а сонливость, которая часто является следствием операции,  не является каким-то осложнением.

Сколько времени требуется до полного выведения препарата из организма и через какое время после анестезии можно  возвращаться к обычному образу жизни?

” onclick=”window.open(this.href,’win2′,’status=no,toolbar=no,scrollbars=yes,titlebar=no,menubar=no,resizable=yes,width=640,height=480,directories=no,location=no’); return false;” rel=”nofollow”> Печать

“Часы блаженства и мгновения ада” вЂ“ так в медицинском мире говорят о работе врачей анестезиологов-реаниматологов. Мало кто знает, чем занимаются врачи этой специализации. Пациенты запоминают хирургов, лечащих врачей, но совсем не помнят тех, кто был с ними в самые критические минуты операции. Анестезиологог-реаниматологог – одна из самых трудных профессий. Возможно, поэтому в мире это самая дефицитная специальность. В больницах края не хватает 370 врачей этой специализации. imageАндрей ГАЗЕНКАМПФ анестезиолог – реаниматологВ Краевой клинической больницы Красноярска:

В  “Эта профессия, как никакая другая должна подходить по духу. В ней много особенностей. Можно просидеть дежурство и ничего особого не делать – наблюдать. А бывают такие пациенты, что от них не отойти, и надо решать и действовать прямо сейчас. Это сложно не только физически, но и эмоционально – понимать, что от твоих конкретных действий сейчас, от скорости, умения и навыков зависит жизнь человека. К сожалению, втягиваешься, и с годами этот вопрос не так остро стоит, но, тем не менее, это тяжелая работа”. Они знают, как больного увести в эфемерный мир снов, где нет боли, и вернуть к жизни. Они всегда должны знать чуть больше, чем врачи других специализаций. Анестезией все мы обязаны американскому стоматологу Томасу Мортону. В 1846 году он успешно применил ингаляционный эфир, и с тех пор наркоз стал неотъемлемой частью хирургических манипуляций. На его памятнике высечена надпись: “До него хирургия во все времена была агонией”. Для того, чтобы хирург смог оперировать, мускулатура должны быть расслаблена, все органы и системы пациента должны быть защищены, человек не должен ничего чувствовать и помнить. Сейчас анестезиологи располагают современными препаратами, которые обеспечивают хороший наркоз, щадящее влияние на организм пациента. Анестезиология – наука и искусство одновременно, ведь используемые препараты известны всем, и применяются практически одинаково во всех клиниках мира. Но тонкости, которые и играют решающую роль, познаются только на практике. Андрей ГАЗЕНКАМПФ: “Анастезиолог не только усыпляет и пробуждает больного, он наблюдает его весь период операции, неважно – маленькая операция или большая на головном мозге. Анестезиолог обязан находиться рядом с больным. Во время операции препараты действуют на весь организм в целом. Разрез может быть маленьким, а препараты действуют на все органы, и как он подействует на 100 % предугадать невозможно. Нужно вовремя предугадать и предотвратить различные осложнения”. Операция на открытом сердце в условиях искусственного кровообращения длится несколько часов, все это время тело человека функционирует благодаря аппаратам, знаниям, мастерству не только хирурга, но и анестезиолога. Ювелирная операция требует четких действий – рассчитать дозу препаратов, сопоставить данные показателей работы органов и систем, непрерывный контроль и готовность в любой момент откликнуться на изменения ситуации. Есть такое понятие “вывести пациента”, то есть сохранить ему жизнь на операционном столе и после того, как операция завершена. Хороший анестезиолог может “вывести” даже самого безнадежного пациента. Хирурги об этом знают и предпочитают ходить в операционную “со своим” анестезиологом, который их понимает с полуслова, при плановом течении сработает четко, при возникновении экстренной ситуации среагирует мгновенно. imageАлександр ФУРСОВ заведующий отделением анестезиологии

В  — Искусственное кровообращение не физиологично, но это единственное условие, когда хирург может исправить патологию на сердце. Сердце в этот момент останавливается, оно не работает, только в этих условиях возможна коррекция порока и лечение коронарных сосудов. Но после этого сердце нужно завести, чтобы оно опять работало. Его нужно адекватно остановить. Защитить все клетки, чтобы они после этого нормально функционировали. Это задача анестезиолога. В его задачу входит защита всех органов и систем организма. Он следит за работой почек, легких, печени. Своевременно вмешивается, когда происходят какие-то неполадки и изменения, которые могут привести к гибели больного. Вклад анестезиолога, особенно в кардиохирургии, достаточно высок и значим. И большинством хирургов признается, что мы с ними в паритете. Когда они делают коррекцию порока или коронарного русла, мы должны защитить больного. Если у нас этот паритет существует, тогда – хороший результат. При дисбалансе “хороший хирург плюс плохой анестезиолог” наступает угроза жизни пациента”. Еще одни ювелиры-нейрохирурги. Мозг человека – самая непредсказуемая и неизведанная субстанция. Отключить сознание, блокировать болевые импульсы, а после этого вернуть к сознанию и жизни. Анестезиология-реаниматология – направление медицины из разряда высшего пилотажа. А работа с маленькими пациентами – это за гранью понимания обывателей. Ввести анестезию ребенку, заинтубировать, перевести на искусственную вентиляцию легких, сделать так, чтобы крошечный организм жил и работал. А после операции сделать все и даже больше, чтобы пациент открыл глазки и смог дышать сам.

В 

История нейрохирургии Красноярского края Константин ИЛЬИНЫХ заведующий отделением детской реанимации ФЦ ССХ Красноярска:

В  — Маленький пациент – пациент с физическими особенностями. Не все дети готовы ехать непонятно куда, им надо все объяснить, чтобы операция прошла благополучно. Если с новорожденным ребенком побеседовать невозможно, то ребенка более старшего возраста можно успокоить. Не менее важную роль играют родители в настрое ребенка на операцию. Когда мы уже выезжаем из операционной, наступает второй этап: анестезиолог становится реаниматологом. Все действия происходят в палате интенсивной терапии, где ребенок пробуждается. Все жизненные функции контролируются в режиме реального времени. Там же, в палате интенсивной терапии, проходят все исследования”. Дети, особенно новорожденные и недоношенные, принципиально отличаются от взрослых пациентов. Если новорожденный охлаждается больше чем на 1,5-2 градуса, он может погибнуть. Анестезиологам-реаниматологам необходимо учитывать особенности дыхательных путей – они очень узкие и необходимо следить за их свободной проходимостью. Также важен и психологический фактор. В детской операционной особенно важна сработанность пары хирург-анестезиолог. Хирург понимает, что, идя на сложную операцию новорожденного, он должен иметь рядом хорошего анестезиолога-реаниматолога. Тогда будут все условия для благополучного исхода операции. Константин ИЛЬИНЫХ: “Один анестезиолог сказал, что работа анестезиолога – это часы скуки и минуты ужаса. Работа рутинная, но сопряженная с ежедневным стрессом. Не зря это называется реанимационным отделением. Если случается жизнеугрожающая ситуация, врач должен быстро реагировать. Мы мониторим ситуацию постоянно благодаря всей технике, которая есть у нас в отделении. Стресс, конечно, есть, но мы к этому готовы”. Работают анестезиологами-реаниматологами в основном мужчины. Это трудная физическая работа, стресс. Необходима способность молниеносно принимать решения, успеть за минуты просчитать возможные варианты и выбрать единственный верный. А еще это интересная и бурно развивающаяся, особенно в последние годы, профессия. Высокотехнологичная медицина не возможна без современных технологий в области реанимации и анестезиологии. Множество аппаратуры – дыхательной, наркозной, системы мониторинга. Врач должен разбираться не только в физиологии, но и в технике и электронике.

В 

Книга, посвященная 55-летию анестезиологии-реаниматологии края Алексей ГРИЦАН заведующий кафедрой анестезиологии-реанимации КГМУ: — Для того чтобы качественно обеспечить работу врача анестезиолога-реаниматолога, ведь он руками ничего сделать не может, нужно иметь наркозно-дыхательный аппарат, монитор слежения за жизненноважными функциями пациента, шприцевой дозатор. Мы обучаем врачей. В реанимации имеется аппарат искусственной вентиляции легких, мониторы. У нас масса вещей, где требуется сведения показателей. Это уже физика и химия. Есть масса вещей, где требуются показатели газового состава крови, насыщения кислородом легких. Рассчитываем каллораж питания, чтобы у пациента было достаточное количество энергии в критическом состоянии”. С открытием в Красноярске Федерального кардиоцентра, перинатального центра потребность в специалистах анестезиологах-реаниматологах возросла, и дефицит стал ощущаться острее. Для того чтобы подготовить врача требуются годы и благодатный материал, из которого может получиться хороший анестезиолог-реаниматолог. Алексей ГРИЦАН: “Мы смотрели, желающих прийти в специальность столько же, сколько и 10 лет назад. Сейчас в клинической ординатуре учится 44 клинических ординатора. Желание прийти в эту профессию возникает у тех студентов, которые работали медбратьями в отделениях реанимации. Есть семейные традиции. Специальность требует определенного склада характера. Все врачи больше холерики – этот характер позволяет принимать решения в нестандартных ситуациях”. Стрессоустойчивость – одно из основных качеств анестезиолога-реаниматолога. Есть понятие “синдром профессионального выгорания”, когда профессия накладывает отпечаток на психологию и поведение. Психоэмоциональное напряжение анестезиолога-реаниматолога, который каждый день имеет дело с пациентом, находящимся в критических состояниях, очень высоко. Врач понимает, что даже небольшая ошибка может стоить жизни его пациенту. А это огромная нагрузка на психику. Константин ИЛЬИНЫХ: “Бывает ли, что устаешь от стресса на работе? Пожалуй, все не так катастрофично. Ведь мы еще молоды. Конечно, устаем, но наступает новый день. Маленький человек – это большая ответственность. Стресс снимать некогда – каждый день работа”. С развитием медицины анестезиолог-реаниматолог становится одним из самых востребованных специалистов. Каждый год растет объем оперативных вмешательств. А значит, пациентам требуется анестезия, реанимация, интенсивная терапия. Современные технологии предоставляют огромные возможности для специалиста – расти и развиваться, состояться как профессионал именно на этом поприще. Источник Сибирский медицинский портал Автор Наталья Жабыко

Домой Колонки

Колонки

Исповедь реаниматолога: “Каждый летальный исход отравлял мою жизнь”

6 июля 2018 15:51

Я реаниматолог. А если быть более точным, то peaниматолог­-анестезиолог. Вы спросите, что предпочтительней? Я вам отвечу: хрен редьки не слаще. Одно дежурство ты реаниматолог, другое ­ анестезиолог, но суть одна -­ борьба со смертью. Её, проклятую, мы научились чувствовать всем своим нутром. А если говорить научным языком, то биополем. Не верьте, что она седая и с косой в руках. Она бывает молодая и красивая: хитрая, льстивая и подлая. Расслабит, обнадёжит и обманет. Я два десятка лет отдал реанимации и я устал…

Я устал от постоянного напряжения, от этого пограничного состояния между жизнью и смертью, от стонов больных и плача их родственников. Я устал, в конце концов, от самого себя. От собственной совести, которая отравляет моё существование и не даёт спокойно жить после каждого летального исхода. Каждая смерть чеканит в мозгу вопрос: а всё ли ты сделал? Ты был в этот момент, когда душа металась между небом и землёй и ты её не задержал среди живых. Ты ошибся, врач.

Я ненавижу тебя, проклятый внутренний голос. Это ты не даёшь расслабиться ни днём, ни ночью. Это ты держишь меня в постоянном напряжении и мучаешь постоянными сомнениями. Это ты заставляешь меня после суточного дежурства выгребать дома на пол все медицинские учебники и искать, искать, искать… ту спасительную ниточку, за которую ухватится слабая надежда. Нашёл, можно попробовать вот эту методику. Звоню в отделение: как там больной?

Каким оптимистом надо быть, чтобы не сойти с ума от всего этого. Оптимизм в реанимации: вам это нравится? Два абсолютно несовместимых понятия. От стрессов спасается кто как может, у каждого свой «сдвиг». Принимается любой вариант: бежать в тайгу в одиночестве, чеканить по металлу, рисовать картины маслом, горнолыжный спорт, рыбалка, охота, туризм… Мы спасаем людей, а увлечения спасают нас.

Спасать… Мы затёрли это слово почти до пустого звука. А ведь каждый раз за ним стоит чья­-то трагедия, чья­то судьба. Спросите любого реаниматолога,­ сколько человек он спас? Ни за что не ответит. Невозможно сосчитать всех, кому ты помог в критический момент. Наркоз дал ­ и человек тебе обязан жизнью.

Почему-то больные анестезиолога врачом вообще не считают. Обидно, ей Богу. Звонят и спрашивают: а кто оперировал? И никогда не спросят, кто давал наркоз, кто отвечал за жизнь больного во время операции? Мы посчитали: пять тысяч наркозов в год даёт анестезиолог. Пять тысяч стрессов только от наркозов! Ведь каждый раз ты берёшь на себя ответственность за чужую жизнь: ты, анестезиолог, отключаешь у больного сознание, и тем самым лишаешь его возможности самому дышать, а значит, жить.

Читайте также:Роспотребнадзор совместно с ВОЗ создаст Сотрудничающий центр по готовности к пандемиям

Больше всего мы боимся осложнений. У нас говорят так: не бывает маленьких наркозов, бывают большие осложнения после них. Иногда риск анестезии превышает риск самой операции. Может быть всё, что угодно: ­ рвота, аллергический шок, остановка дыхания. Сколько было случаев, когда пациенты умирали под наркозом прямо на операционном столе. Перед каждой операцией идёшь и молишь Бога, чтоб не было сюрпризов.

Сюрпризов мы особенно боимся. Суеверные все стали… насчёт больных. Идёшь и причитаешь: только не медработник, не рыжий, не блатной, не родственник и не работник НПО ПМ. От этих почему-то всегда неприятности. Чуть какие подозрения на «сюрприз» возникают, трижды сплевываем и стучим по дереву.

Нас в отделении 11 врачей, и у всех одни и те же болячки: ишемическая болезнь сердца, нарушение сердечного ритма и… радикулит. Да, да, профессиональная болезнь ­- радикулит. Тысяча тяжелобольных проходит через наше отделение за год, и каждого надо поднять, переложить, перевезти… Сердце барахлит у каждого второго из нас: как только эмоциональное напряжение, так чувствуешь, как оно в груди переворачивается.

Говорят, американцы подсчитали, что средняя продолжительность жизни реаниматолога ­ 46 лет. И в той же Америке этой специальности врачи посвящают не более 10 лет, считая её самым вредным производством. Слишком много стресс­факторов. Из нашего отделения мы потеряли уже двоих. Им было 46 и 48. Здоровые мужики, про таких говорят «обухом не перешибёшь», а сердце не выдержало…

Где тут выдержишь, когда на твоих глазах смерть уносит чью-то жизнь. Полгода стоял перед глазами истекающий кровью молодой парень, раненый шашлычным шампуром в подключичную артерию. Всё повторял: «спасите меня, спасите меня». Он был в сознании и «ушёл» прямо у нас на глазах.

Никогда не забуду другой случай. Мужчина-­инфарктник пошёл на поправку, уже готовили к переводу в профильное отделение. Лежит, разговаривает со мной, и вдруг зрачки затуманились, судороги и мгновенная смерть. Прямо на глазах. Меня поймёт тот, кто такое испытал хоть раз. Это чувство трудно передать: жалость, отчаяние, обида и злость. Обида на него, что подвёл врача, обманул его надежды. Так и хочется закричать: неблагодарный! И злость на самого себя. На своё бессилие перед смертью, за то, что ей удалось тебя провести. Тогда я, помню, плакал. Пытался весь вечер дома заглушить водкой этот невыносимый душевный стон. Не помогло. Я понимаю, мы ­- не Боги, мы ­ просто врачи.

Сколько нам, реаниматологам, приходилось наблюдать клиническую смерть и возвращать людей к жизни? Уже с того света. Вы думаете, мы верим в параллельные миры и потусторонний мир? Ничего подобного. Мы практики, и нам преподавали атеизм. Для нас не существует ни ада, ни рая. Мы расспрашиваем об ощущениях у всех, кто пережил клиническую смерть: никто ТАМ не видел ничего. В глазах, говорят, потемнело, в ушах зазвенело, а дальше не помню.

Зато мы верим в судьбу. Иначе как объяснить, что выживает тот, кто по всем канонам не должен был выкарабкаться, и умирает другой, кому медицина пророчила жизнь? Голову одному парню из Додоново топором перерубили, чуть пониже глаз,­ зашили и ничего. Женщину доставили с автодорожной травмой ­ перевернулся автобус, переломано у неё всё, что только можно, тяжелейшая черепно­мозговая травма, было ощущение, что у неё одна половина лица отделилась от другой. Все были уверены, что она не выживет. А она взяла и обманула смерть. Встречаю её в городе, узнаю: тональным кремом заретуширован шрам на лице, еле заметен ­ красивая, здоровая женщина. Был случай, ребёнка лошадь ударила копытом: пробила череп насквозь. По всем раскладам не должен был жить. Выжил. Одного молодого человека трижды (!) привозили с ранением в сердце, и трижды он выкарабкивался. Вот и не верьте в судьбу. Другой выдавил прыщ на лице (было и такое!) – сепсис и летальный исход. Подобная нелепая смерть:­ женщина поранила ногу, дело было в огороде, не то просто натерла, не то поцарапала -­ заражение крови, и не спасли.

Читайте также:Казанский суд заочно арестовал маммолога за махинации с пособиями по беременности в составе ОПС

Хотя, где­-то в глубине души, мы в Бога верим. И если всё­-таки существуют ад и рай, мы честно признаёмся: мы будем гореть. За наши ошибки и за людские смерти. Есть такая черная шутка у медиков: чем опытнее врач, тем больше за его спиной кладбище. Но за одну смерть, которую не удалось предотвратить, мы реабилитируемся перед собственной совестью и перед Богом десятками спасённых жизней. За каждого боремся до последнего. Никогда не забуду, как спасали от смерти молодую женщину с кровотечением после кесарева. Ей перелили 25 литров крови и три ведра плазмы!

Мы перестали бояться смерти, слишком часто стоим с ней рядом: в реанимации умирает каждый десятый. Страшит только длительная, мучительная болезнь. Не дай Бог, быть кому-­то в тягость. Таких больных мы видели сотни. Я знаю, что такое сломать позвоночник, когда работает только мозг, а всё остальное недвижимо. Такие больные живут от силы месяц-­два. Был парень, который неудачно нырнул в бассейн, другой прыгнул в реку, третий выпил в бане и решил охладиться… Падают с кедров и ломают шеи. Переломанный позвоночник ­ вообще сезонная трагедия ­ лето и осень -­ самая пора.

Я видел, как умирали два работяги: ­ хлебнули уксус (опохмелились не из той бутылки), и я врагу не пожелаю такой мучительной смерти.

С отравлениями в год к нам в отделение поступает человек 50, из них 8-­10 не выживают. Не то в этом, не то в прошлом году был 24­-летний парень, с целью суицида выпил серную кислоту. Привезли ­ он был в сознании. Как он жалел, что сделал это! Через 10 часов его не стало. А 47­-летняя женщина, что решила свести счёты с жизнью и выпила хлорофос. Запах стоял в отделении недели две! Для меня теперь он всегда ассоциируется со смертью. ‘

Кто-­то правильно определил реаниматологию, как самую агрессивную специальность: манипуляции такие. Но плохо их сделать нельзя. Идёт борьба за жизнь: от непрямого массажа сердца ломаются рёбра, введение катетера в магистральный сосуд чревато повреждением лёгкого или трахеи, осложнённая интубация во время наркоза ­ и можно лишиться нескольких зубов. Мы боимся допустить малейшую неточность в действиях, боимся всего…

Боимся, когда привозят детей. Ожоги, травмы, отравления… Два года ребёнку было. Бутылёк бабушкиного «клофелина» – и ­ не спасли. Другой ребёнок глотнул уксус. Мать в истерике: сама, говорит, бутылку еле могла открыть, а четырёхлетний малыш умудрился её распечатать… Самое страшное – глухой материнский вой у постели больного ребёнка. И полные надежды и отчаяния глаза: помогите! За каждую такую сцену мы получаем ещё по одному рубцу на сердце.

Мы, реаниматологи, относимся к группе повышенного риска для здоровья. Вы спросите, чего мы не боимся? Мы уже не боимся сифилиса ­нас пролечили от него по несколько раз. Никогда не забуду, как привезли окровавленную молодую женщину после автомобильной аварии. Вокруг неё хлопотало человек 15,­ все были в крови с головы до пят. Кто надел перчатки, кто не надел, у кого-­то порвались, кто-то поранился, о мерах предосторожности не думал никто: ­какой там, на карту поставлена человеческая жизнь. Результаты анализов на следующий день показали четыре креста на сифилис. Пролечили весь персонал.

Читайте также:Росздравнадзор проверит причины смерти пациентов больницы, где произошла авария с подачей кислорода

Уже не боимся туберкулёза, чесотки, вшей, гепатита. Как­-то привезли из Балчуга пожилого мужичка с алкогольной интоксикацией и в бессознательном состоянии. Вызвали лор­врача, и тот на наших глазах вытащил из уха больного с десяток опарышей. Чтобы в ушах жили черви, ­ такого я ещё не видел!

В последние годы всё чаще больные поступают с психозами. От жизни, что ли, такой. Элементарная пневмония протекает с тяжелейшими психическими отклонениями. Пациенты соскакивают, систему, катетеры вытаскивают, из окна пытаются выброситься… Один такой, пьяный, пнул в живот беременную медсестру:­ скажите, что наша работа не связана с риском для жизни.

Про нас говорят ­терапия на бегу. Мы всё время спешим на помощь тем, кому она крайне необходима. Нас трудно представить спокойно сидящими. Народ не даёт нам расслабиться вообще. Молодёжь падает с высоты:­ веселятся на балконе, открывают окно в подъезде и садятся на подоконник,­ шутя толкаются… За последние три месяца у нас в отделении таких побывало несколько человек. Семнадцатилетняя девочка упала с восьмого этажа, хорошо на подъездный козырёк. Осталась жива.

Сколько мы изымаем инородных тел ­ можно из них открывать музей. Что только не глотают: была женщина, проглотила вместе с куском торта пластмассовый подсвечник от маленькой праздничной свечки. Он острый, как иголка ­ пробурил желудок. Столько было осложнений! Очень долго боролись за её жизнь и спасли. Из дыхательных путей достаём кости, орехи, кедровые, в том числе. Как­-то привезли женщину прямо из столовой: застрял в горле кусок непрожёванного мяса. Уже к тому времени наступила клиническая смерть, остановка дыхания. Сердце запустили, перевели на аппарат искусственного дыхания, но… спасти не смогли ­ слишком много времени прошло. И такие больные один за другим. Покой наступает только после дежурства, и то для тела, а не для головы. Иду домой и у каждого встречного вглядываюсь в шею. И ловлю себя на мысли, что прикидываю: легко пойдёт интубация или с осложнениями? Приходишь домой, садишься в любимое кресло и тупо смотришь в телевизор. В тисках хронического напряжения ни расслабиться, ни заснуть. В ушах стоит гул от аппаратов искусственного дыхания, сейчас работают все пять:­ когда такое было? Приходишь на работу, как в цех, поговорить не с кем: целый день только механические вздохи-­выдохи.

Даже после смены в голове беспрерывно прокручиваются события минувших суток: а всё ли я сделал правильно? Нет, без бутылки не уснёшь. А денег не хватает катастрофически. Иной раз получишь эти «слезы» (2700 на две­-то ставки) и думаешь: на кой мне это всё надо? Жил бы спокойно. В какой-­то Чехословакии реаниматолог получает до 45 тысяч долларов в месяц! У нас в стране всё через… катетер. Врачи, как, впрочем, и вся интеллигенция, в загоне. Одно утешает ­ что ты кому­-то нужен. Ты спас от смерти человека и возродился вместе с ним.

Говорят, этот месяц, июнь, опасен для сердечников: значит, добавится работы и нам. Кстати, надо нитроглицерин купить, в нагрудный карман положить, у меня, кажется, закончился…

№ 44 от 10.11.16,  Сегодняшняя Газета. Красноярск-26.

Читайте также: Монолог врача: «Я ушла со «скорой» в размеренную жизнь и не жалею»

Loading…

Кого и зачем обманывает врач анестезиолог-реаниматолог и чем импортный наркоз отличается от отечественного? Есть ли в медицине место сверхъестественному и к каким решениям может подтолкнуть пациента страх? Об этом корреспондент Сибдепо поговорил с врачом-анестезиологом из Кемерова Василием Ждановым. Тем самым, который в середине января спас ребёнка с анафилактическим шоком на борту самолёта.

«Мне хотелось, чтобы детям было не больно и не страшно»

Традиционный вопрос: почему делом жизни выбрали медицину?

Я мечтал стать врачом с класса седьмого или восьмого, причём именно детским анестезиологом-реаниматологом. На выбор специализации повлияло множество факторов, но основной – желание сделать так, чтобы детям было не больно и не страшно. Мечта сбылась. После окончания мединститута пришёл работать в областную больницу в отделение детской реанимации.

image

Ваши пациенты исключительно дети?

Не только. Я работаю и со взрослыми. Но приоритетная моя специальность, которая по сей день продолжает оставаться таковой, моя первая любовь – это всё-таки педиатрическая анестезиология и реаниматология.

К вопросу о боли и страхе. Введения наркоза боятся не только дети, но и многие взрослые. Как помогаете своим пациентам справиться тревогой? Успокаиваете их? 

В тех случаях, когда человек подписывает информационное согласие не сам, то есть если он юридически недееспособен, я максимально нечестен. Детям, например, рассказываю «сказки» – что мы будем смотреть мультики, что всё будет классно и т.д. и т.п. Я не буду говорить ребёнку или взрослому недееспособному человеку обо всех вероятных осложнениях. Таких пациентов постараюсь расслабить, пусть даже с помощью примитивного вранья. Вы же тоже своих детей обманывали, когда они были маленькими? Анестезиолог в этом плане как мама. Есть такая шутка: только двух людей на Земле беспокоит, когда ты покушал и как ты поспал – маму и анестезиолога. Со взрослыми пациентами и с родителями детей я предельно честен и откровенен, то есть сообщаю все детали, в мельчайших подробностях рассказываю, как будут проходить наркоз, послеоперационный период и так далее. Успокаивать взрослого пациента? У меня разные были ситуации. Обычно привожу цифры статистики, говорю, например, что на машине ездить в десятки раз опаснее, чем ложиться на операционный стол. Был пациент в частной клинике, мы довольно долго беседовали с ним накануне операции, а спустя какое-то время он мне звонит и спрашивает: «А вы что, больше мне не будете звонить?». — «А зачем?». – «Ну, чтобы успокаивать меня». – «Нет, не буду». – «Почему?». – «Потому что я анестезиолог, а не психолог и не психотерапевт». В итоге пациент расстроился и не пришёл на операцию.

«Наркоз – один из самых опасных методов медицинского вмешательства»

Насколько серьёзными могут быть осложнения после наркоза?

Наркоз – один из самых опасных методов медицинского вмешательства. Осложнения есть у любого метода лечения. Поймите, каждый раз, когда вы принимаете лекарство, вы рискуете, потому что оно может вызвать либо побочное действие, либо осложнение. А наркоз — более чем вероятно, потому что это не одно какое-то лекарство, а целая их комбинация. Чем больше число препаратов в комбинации, тем более непредсказуемо их действие. Это с одной стороны. С другой стороны, есть статистика, которая говорит о том, что наркоз по степени вероятности погибнуть опаснее, чем летать на самолёте, но безопаснее, чем ездить на машине. Что касается осложнений, они есть во всём мире. У меня, к счастью, в плановой анестезиологии, стучу три раза по дереву, их не было. Надеюсь, что не будет.

image

Некоторые пациенты жалуются, мол, ввели «плохой» наркоз, потому что отечественный, надо было импортный ставить. Есть ли разница между российскими и зарубежными препаратами?

Этот вопрос одновременно и простой, и сложный. Дело в том, что есть несколько групп препаратов и надо сравнивать каждый с каждым. Грубо говоря, если перевести в потребительскую плоскость, бутерброд — с бутербродом, кока-колу – с кока-колой: отечественная кока-кола — импортная, отечественный бутерброд — импортный. Тогда будет сравнение корректное. А тут речь идёт о другом. Это не про отечественное и импортное, а про бесплатное и платное. То есть пациенты считают, что они чувствовали бы себя после операции лучше, если бы заплатили за импортный наркоз, а не согласились бы на препарат, который им ввели в рамках ОМС. Это некорректное сравнение, потому что препараты из разных групп. Я работал со всеми анестетиками, которые сейчас доступны, и не вижу существенной разницы между отечественными и импортными. Вопрос в том, какими препаратами работали, как их комбинировали, как они были применены относительно данного конкретного пациента в данной клинической ситуации. Например, то, что будет хорошо для меня, — не факт, что подойдёт вам. Это первый момент. Второй момент: то, что будет хорошо для меня при такой-то операции в таком-то возрасте, — не факт, что будет хорошо для меня же два года спустя при другой операции.

«Постоянно испытываю чувство вины»

В вашей практике были случаи, когда пациент умирал на операционном столе?  

Да, в моей практике были такие случаи. К счастью, не в детской и не в плановой анестезиологии, а в экстренной. Это взрослые пациенты, получившие травмы, не совместимые с жизнью, либо в ДТП, либо при падении с высоты, либо в результате ножевых или огнестрельных ранений.

Вы испытывали чувство вины?  

Может быть, я неправильный анестезиолог, но я вообще постоянно испытываю чувство вины, мне всегда кажется, что что-то мог сделать лучше, даже в тех случаях, когда знаю, что ничего сделать лучше было нельзя. Это такая редукция перфекционизма. Тут, скорее, не чувство вины, а чувство безмерного сожаления от того, что я не могу предотвратить гибель пациента.

image

«В чудесные спасения не верю»

А истории чудесных спасений помните?

Если мы говорим о какой-то неизлечимой патологии, я ни разу не видел чудесных спасений. И не верю в них. Никогда не слышал о них ни от российских, ни от зарубежных коллег. После того, как мы помогли девочке с анафилактическим шоком на борту самолёта, мои соцсети разрывались от комментариев «вы молодец», «вы герой», «чудесное спасение» и так далее. Я никакой не герой. Герой – это если бы я, как Данко, вырвал своё сердце и отдал этой девочке. А я просто сделал свою привычную работу в непривычных обстоятельствах. Очень благодарен гинекологу Юлии и своей жене Наталье, они классно сработали, но это не подвиг. Мне пишут люди, что когда-то, 7-8-9 лет назад я спас их ребёнка. Наверное, но я их не помню. Я очень благодарен им за тёплые слова. Мне неловко, но у меня не откладываются в памяти успешные случаи. У меня в памяти только те немногие, кому я не смог помочь. Помню их лица даже спустя несколько лет. К вопросу о чудесных спасениях: я не воспринимаю свою работу как спасение. Это понятие, на мой взгляд, немедицинское, а общекультурно-религиозное.

image

Ваши коллеги говорят, что работа анестезиолога-реаниматолога крайне стрессовая. Вы согласны с ними? Знакомо ли вам чувство профессионального выгорания?

Да, работа очень стрессовая. И про профессиональное выгорание я слышал, более того, видел на примере некоторых своих коллег. Грозит ли оно мне? Думаю, грозит. Но, надеюсь, не случится.

Фото: Инстаграм Василия Жданова, pixabay.com

Оцените статью
Рейтинг автора
5
Материал подготовил
Илья Коршунов
Наш эксперт
Написано статей
134
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий